-7-

… тихий смех…
– Кажется, Жаба начинает становиться остроумной.
Мадам Жири вздрогнула, неловким движением задев веер, лежавший на спинке кушетки. Но неуклюжая темная птица со сломанными крыльями не достигла пола. Секунду назад в комнате кроме мадам Жири никого не было. Теперь – Эрик элегантным движением протягивал ей безделушку, небрежно пойманную на лету.
– Благодарю, – она слабо улыбнулась, принимая веер. – Вы все слышали?
– Вы теряете прежнюю сноровку, мадам. Раньше ей не удалось бы так просто заманить вас в ловушку.
Как и обычно, Эрик бесшумно перешел в ту часть комнаты, где тени были даже не серыми – иссиня-черными. Чтобы смотреть на него, мадам Жири приходилось оставаться в ярком свете лампы. В этом вопросе Эрик всегда был безжалостен. Тень принадлежала ему, и это не обсуждалось. Как и многое другое, впрочем.
– Раньше у меня не было повода ежесекундно бояться за вашу жизнь.
Он рассмеялся.
– Я могу освободить вас от этой суровой обязанности.
Его голос звучал непринужденно. Контраст по сравнению с прошлой встречей – жалким вымученным горем подобием прежнего блестящего собеседника – был огромен. Сегодня перед ней стоял человек, у которого была цель. Не очевидная ей, но очевидно проявляющая себя.
– Это вряд ли в ваших силах, Эрик, – она устало опустилась на кушетку, проводя рукой по лицу.
– Вы всерьез считаете, что есть вещи, которые мне не по силам?
Она ненавидела эту его интонацию. Столь знакомую ей. С такой же уверенностью говорили сотни других, обычных людей. Будучи в ее глазах недостижимым гением, Эрик слишком во многом оставался просто мужчиной, пытающимся выглядеть сильнее, чем являлся на самом деле. Мадам Жири могла простить ему многое: неконтролируемые вспышки ярости, жестокость, даже насилие. В его устах невыносима была лишь банальность.
– Я считаю, что вы играете с огнем, – отрезала она. На этот раз она почувствовала, что задела его: резкое рубленое движение рукой, будто попытка отогнать прочь навязчивого уличного попрошайку.
– В этот раз я не буду столь банален, мадам, – холодно произнес Призрак. – Глупо дважды жечь одно и то же заведение… даже если стены его не теснятся талантами.
Она хотела лишь предупредить – не ранить. Встав, мадам Жири шагнула в его сторону. Простой дружеский жест, который незаметен в обычной нормальной жизни. Но не для Эрика. Открыто протянутая рука, ласковый взгляд, улыбка – медяки привычки и золотые монеты для того, что всю жизнь был одинок.
– Эрик, прошу вас, если вы считаете меня своим другом, выслушайте… лишь выслушайте и поступайте потом, как велит ваш разум, – он не ответил, но одно его молчание приободрило ее, ожидавшую очередного ироничного выпада. – Вас видели. Хуже того: я могу заставить сомневаться молоденьких неопытных девочек, но для прочих я – ваш сообщник. В их сердцах еще жива ненависть и память о случившемся. Прошло слишком мало времени, чтобы забыть. Пока все считали, что вы покинули Оперу, вы были в безопасности. Люди боятся вас до сих пор. Даже теперь. Но они никогда бы не стали искать вас, не зная, здесь вы или где-то еще…
– Проще говоря: я нужен им живым? – скучным голосом поинтересовался Эрик. Как если бы это был обыкновенный, будничный предмет.
Перед глазами мелькнули картины – ночные кошмары, мучившие ее с тех самых пор. Люди, мечущиеся в огне, но огонь не обжигает их, лишь придает силы дьявольским созданиям. В их руках – факелы, случайные предметы, подхваченные по пути; все превратились в орудия убийства. Им нужен он. Они не остановятся, пока не найдут его. Она пытается остановить их, но видит лишь уродливые гримасы животного удовлетворения на лицах. Охота. Развлечение королей и черни. Погоня. Туннель, в конец которого беглец, отчаявшийся, сломленный.
Наверное, все это прошло в ее глазах… взгляд Эрика смягчился. Или это просто тени играли друг в друга?
– Вы лишились вашего главного преимущества, – еще один шаг вперед, к нему. – Всем известно теперь, что вы – человек. Из плоти и крови, а не высшая бесплотная сила…
– Это все, мадам? – с убийственной иронией уточнил Эрик. Мадам Жири молча обречено кивнула. – А теперь послушайте, что скажу я.
Он оставался на месте – неподвижный, недостижимый, но теперь его голос кружил вокруг нее – справа и слева, то обрушивался сверху небесным громом, то казалось, что он стоит прямо у нее за спиной.
– Неужели вы думаете, что это помешает мне? Что кто-то из этого сборища уличных лицедеев и ярмарочных певцов может бросить мне вызов? Они боялись призрака – теперь боятся человека – а есть ли разница? Они уверены в своей победе? Тем скорее найдут смерть. Они считают себя охотниками, а меня – своей дичью… нередко дичь показывает клыки длиннее охотничьих ножей. Вы все еще боитесь за меня, мадам?… Ваше упрямство делает вам честь хотя бы потому, что она абсолютно бессмысленна, а вы всегда славились своей рассудительностью. Браво, мадам, вам удалось удивить самого Призрака Оперы!
– У этой женщины, Жабы, как вы ее назвали, стать и повадка тигрицы. Вы лишили ее любви – она пойдет на все, чтобы лишить вас жизни.
То был последний аргумент, брошенный на чашу весов его уверенности. Не тяжелее пера, не весомее воздуха.
– В таком случае, перед вашими глазами развернется эпическая битва двух чудовищ, – отрезал Призрак. – За ваше место в первом ряду многие бы отдали последние гроши, – эти слова прозвучали шепотом среди безмолвия, прерванного через мгновение стуком в дверь.
Мадам Жири резко обернулась: руки сложены на груди, в глазах – судорожная попытка найти выход. Эрик не сдвинулся с места.
– Что же вы, мадам, откройте, – негромко предложил он.
Не чувствуя ног под собой, мадам Жири шагнула к двери, снова оглянулась… Эрик исчез, в очередной раз оправдав свое имя. Подавив вздох облегчения, мадам Жири взялась за ручку двери… прикосновение к теплому дереву ожгло ее, когда темнота проникла через порог вместе с невысокой фигурой, закутанной в плащ… это была Кристина Даэ.

-8-

– Мадам Жири, вы уделите мне не несколько минут? – спросила Кристина дрожащим голосом, двумя руками откидывая капюшон и обнажая лицо. Чуть запыхавшаяся, со здоровым румянцем на щеках… и блестящим отчаянным взглядом, полным непролитых слез.
– Да, дитя мое, – мягко сказала мадам Жири, усаживая девушку подле себя.
– После всего случившегося это может показаться вам безумным, – тихо произнесла Кристина. Она с трудом подбирала слова, все время оглядываясь по сторонам… давили ли на нее стены, бывшие ей когда-то домом, искала ли она здесь защиты от мира, легшего у ее ног? – Я хочу лишь спросить: это правда?… Ах нет, не говорите, я не хочу знать, что его больше нет… я все время думаю о нем, даже когда… о, мадам Жири, я так несчастна! – и, разрыдавшись, она спрятала лицо в ладонях.
"Эгоистичное, безрассудное дитя", – эти слова спешили быть произнесенными, озвученными, но мадам Жири медлила, вспоминая некстати сказанное Эриком: "вы всегда славились своей рассудительностью". Пусть и правдивые, ее слова вряд ли помогли бы Кристине, вряд ли они бы помогли Эрику, вряд ли они бы облегчили ее собственную душу. Вряд ли.
– Несчастны? – переспросила мадам Жири, ласково положив руку на плечо девушки. – Вы не любите виконта?
– Нет-нет, – Кристина испуганно подняла голову, слабо улыбнулась. – Я люблю Рауля, я уверена в этом. Но… – она собралась с духом: – Я прочитала объявление в газете "Эпок". Его дали вы?
– Нет, – после недолгой паузы тихо ответила мадам Жири. – Послушайте меня, Кристина, – начала она, с каждым словом обретая уверенность. Так странно и больно… из раза в раз вставать лунной дорожкой на глади воды между двумя людьми, один из которых может, но не хочет понимать правду, а другая – хочет, но не может. – Мне неизвестно, кто дал это объявление. Но я могу поклясться, что ни я, ни Эрик этого не делали.
– Эрик… – прекрасный высокий голос Кристины дрогнул, срываясь. – Эрик жив?
Мадам Жири кивнула. Она ожидала уже, что сейчас он появится – как в дешевой оперетте, но комната тонула в полумраке – пустом. Кроме них двоих здесь никого не было. Либо он затаился, выжидая, либо…
– Ваша совесть может быть спокойна, Кристина. Он жив, и вам не нужно винить себя в его смерти. Если это все, что тревожило вас…
– Но, если вы видели его, если он остался здесь, его жизнь в опасности…
"Есть ли пределы наивности этой девушки?"
– Поймите, Кристина, или постарайтесь понять. Человек, о котором мы говорим, любил вас всей душой, вы были центром его вселенной. И, когда перед ним встал выбор между его жизнью, ведь без вас его жизнь становилась бессмысленной, и вашим счастьем, он предпочел последнее и отпустил вас. Если он и остался в живых, пройдя по смертной грани, вашей заслуги в том нет. Отпустите и вы его, не пытайтесь удержать то, что однажды отвергли, забудьте о нем, не произносите его имени, не ищите встречи. Вы понимаете, о чем я говорю?
– Это… он так сказал? – тихо спросила Кристина. Как будто из всего монолога – выстраданного, буквально оторванного от сердца, значение имело только это. Он или не он? Прошедшее или настоящее?
– Вы любите Эрика? – громко, тоном, не приемлющим колебаний и сомнений, спросила мадам Жири.
– Н-нет, но…
– Здесь не должно быть "но". Вы должны уже знать наверняка, Кристина, у вас было достаточно времени, чтобы обдумать это. Вы его любите?
… Тончайший запах расплавленного воска, музыка, сжигающая ночь дотла, алая кровь по слоновой кости клавиш. Жизнь, прожитая со всей страстью, или не жизнь вовсе…
– Вы любите его, Кристина?
– Я не знаю… я должна идти, Рауль будет беспокоиться, он не знает, где я.
Кристина поспешно накинула капюшон, взялась за ручку двери.
– А что бы вы сделали на моем месте?
– Дитя, на вашем месте нет никого кроме вас, и никто не может давать вам советы.
– Да, конечно, – легко и испуганно, как потревоженная птица, Кристина выпорхнула из комнаты.
"Если бы я была на ее месте… если бы только я могла оказаться на ее месте…".
– Эрик, – негромко окликнула мадам Жири. – Эрик, вы здесь, вы меня слышите?
Но ответом была лишь тишина. За все эти годы мадам Жири научилась подчас ощущать присутствие Эрика, но никогда прежде она не чувствовала так явно и очевидно его отсутствие. Она не говорила бы с Кристиной иначе, будь они и правда втроем, но теперь она знала точно: Эрик ушел, исчез еще до того, как Кристина вошла в комнату. Но что, во имя всех святых, могло заставить его уйти?…

***
Может показаться странным и удивительным, что Эрик, будучи еще инкогнито Призраком Оперы, неизменно присутствовал при всех более или менее значимых событиях, сопутствовавших безумной, фееричной театральной жизни. Здание Гранд Опера было огромным и каждую минуту в его стенах что-то происходило: большие и малые ссоры и конфликты, несчастные случаи и запланированный диверсии. Однако долгие годы жизни в Опере не прошли для Эрика впустую. Возможно, первое время ему сопутствовало фантастическое везение, но позже оно сменилось безошибочной интуицией или чутьем, подсказывавшим ему, какие события несущественны и мимолетны, а какие могут кардинально изменит ход истории. Он чувствовал происходящее в этих стенах, как если бы они были стенами его души. Как будто по жилам лестниц и проходов Гранд Опера бежала его кровь. Как если бы любое дуновение ветра из-за неплотно прикрытого окна было бы отзвуком, отголоском его дыхания. Он чувствовал себя неотделимым от творения своих рук. Так он впервые оказался в гримерной, где Кристина Даэ рассказывала Мэг Жири свою сказку про Ангела Музыки. Так он услышал план соперника – счастливого, но не удовлетворенного этим – своего рода объявление о премьере его детища, "Торжествующего дона Жуана". Так он – совсем недавно – очутился на сцене, где пела Карлотта. Он не знал даже, смог бы он существовать вне этого здания, этого мира, без него.
И вот, когда очередной полночный посетитель покорно ждал разрешения войти у двери мадам Жири, Эрик услышал, почувствовал необходимость быть в другом месте. Не дождавшись посетителя, он скрылся за одной из ложных панелей… Чем ближе он подходил к цели, тем вернее убеждался: его также ждали гости. Вскоре подозрение превратилось в уверенность. Посетителю, кем бы он ни был, удалось благополучно миновать все возможные ловушки и препятствия, коих было великое множество на пути к его дому. Разрушенному дому Призрака Оперы. Эрик передвигался бесшумно, готовый отразить любую атаку, превратить любую западню, устроенную против него, в смертельную ловушку против незадачливых охотников. Обладая способностью видеть в темноте так же ясно, как днем, он отмечал любое движение, будь то беспорядочный танец пыли, задетой краем плаща, или возню крыс, находящихся здесь в постоянном поиске еды. Но незваные гости ничем не выдавали себя до поры. Впрочем, с самого начала под ударом были они – не Эрик.
У Гранд Опера было два сердца. Сцена – место, где звучала музыка и его дом – место, где музыка рождалась. Теперь все стало по-другому, в его доме сердца больше не было. Тем болезненней для Эрика было чужое недоброе прикосновение к открытой ране…

-9-

Она и не думала прятаться. Стоя посреди разрушенного толпой дома Эрика, с гордо поднятой головой, по-королевски скрещенными на груди руками, она ждала хозяина. Но за подчеркнутой смелостью и независимостью позы скрывалось и другое. Здесь было холодно, и лишь огромным усилием воли она заставляла себя хранить горделивую осанку. Здесь было очень темно, ее свеча давно погасла, и любой неожиданный звук казался не иначе чем неумолимой поступью рока. Наконец, здесь обитал человек, ненависти к которому в ее сердце хватало, чтобы согреть тело и обжечь темноту, но человек этот был непредсказуем и опасен. Возможно, он давно уже наблюдал за ней из теней, подвластных ему. И ждал, пока она даст слабину, чтобы легко, непринужденно, играючи нанести смертельный удар.
В действительности, Эрик наблюдал за Карлоттой лишь несколько минут. Плавными изгибами точеной фигуры, тонкими напряженными чертами лица. Непроизвольными жестами тщательно скрываемых страха и усталости.
… а потом она запела. То была ария Аминты из "Торжествующего дона Жуана". Раньше сама идея этой партии, звучащей из уст Карлотты, была бы невыносима для Эрика. Она всецело принадлежала Кристине, каждая строфа была наполнена Кристиной, плоть от плоти ее. Но теперь Эрику показалось: кто-то вылил мутную жидкость из драгоценного сосуда; жидкость, способную наполнить, но не способную подчеркнуть его красоту. Вылил – и вместо нее наполнил сосуд изысканного вкуса древним вином. Терпким и горчащим, темно-красным до черноты. Возможно, Карлотта не могла передать невинность, наивность и юность так, как это могла сделать Кристина. Но невинность, столь уместная в партии Элизы, которой юная Даэ покорила парижскую оперную сцену, была странна и неуместна в этой роковой роли. Пером композитора водила страсть, вулкан чувств, водоворот нот и слогов. Эрик не видел, не представлял свою Аминту покорно играющей назначенную ей роль, предающей своего создателя.
Был ли то жест отчаяния со стороны Карлотты, попытка внушить себе бесстрашие? Была ли это тщательно задуманная ловушка? Не важно. Эрику был брошен вызов. И он ответил. Певица вздрогнула, оборачиваясь: полет легкой ткани платья, танец сережек, мгновенная игра водных бликов на коже – и вновь замерла, попав под власть его голоса. Не поддающегося описанию, выворачивающего душу наизнанку.
Шаг за шагом Эрик приближался к ней. Как участники внезапно оживших картин художника, с трудом представлявшего истинное лицо натурщиков, оба они будто потеряли чувство реальности. Все было так странно и необъяснимо. Руины в темноте, гулкое эхо под низкими сводами, тихий шелест огромного, заключенного в тесные каменные берега пространства. Сочетание привычного и невероятного. Особенно для Эрика: присутствие здесь женщины, пришедшей по своей воле, и не бежавшей прочь в ужасе.
Эрик ненавидел, когда до него дотрагивались. Ненавидел и боялся. Люди никогда не прикасались к нему, чтобы подарить ласку. Лишь чтобы причинить боль. Впрочем, в природе все же была некая высшая справедливость. Голосом, что был дан ему, Эрик мог провести любого человека по всем кругам ада и тут же вознести вслед за собой на небеса. Одним лишь голосом, не дотрагиваясь, не касаясь. И те слова, что он слышал, превращались для него в неравную, но все же замену обычным человеческим прикосновениям. Петь с кем-то вместе, создавать общую музыку, доступную и понятную лишь двоим – могло ли существовать хоть что-то, отдаленно равное этому блаженству? Особенно, если противник был достоин состязания.
Последние слова замерли, замерло и эхо. Они стояли совсем близко, Карлотта смотрела на Эрика снизу вверх со странным выражением полуненависти-полувосхищения.
– Здравствуйте, Эрик, – наконец прервала она молчание. – Вот мы и встретились лицом к лицу…

-10-

– Кристина, любовь моя, я так беспокоился. Как ты могла так поступить: уйти одна, поздно ночью? – Рауль нежно обнял супругу, в то же время с неожиданной силой, будто не хотел отпускать. Никогда.
Замерзшая, испуганная темнотой и вестью – доброй ли, злой, Кристина прижалась к мужу, вдыхая запах дома: натопленного камина, книг. Теплый и такой обычный, понятный запах. После долгих блужданий по подземельям Оперы, где все было чужим, чуждым, враждебным, ее собственный дом показался ей тихой, мирной гаванью посреди холодного северного штормящего моря.

Она не смогла найти дорогу. Ход от ее бывшей гримерной был завален и разрушен пожаром, а решетка на улице Скриба – заперта. Другой дороги к дому Эрика Кристина не знала. Пугаясь собственной тени, страшась каждого шага и все же продолжая идти, она опускалась все ниже: к сердцу Оперы, к сердцу земли, к сердцу Эрика. Но никто не ждал ее среди пыльных, заброшенных проходов, около зловещих лестниц в лучших традициях готических романов. Жизни не было места в этой обители запустения.
– Эрик, – тихо, нерешительно позвала Кристина.
Эхо откинулось от стен, волнами поднимаясь вверх и обрушиваясь вниз, туда, куда девушка не решалась даже заглядывать. Она остановилась на одной из ступеней, положив руку на перила. Странно: это здание было едва старше ее, но здесь, куда не проникал солнечный свет, нерассказанные легенды сплели уже свою сеть, породили тени теней. Камень – ледяной, чуть влажный – будто шевельнулся под рукой девушки. Ей показалось вдруг: еще шаг – и произойдет что-то ужасное. Еще шаг – и возврата не будет. Еще шаг… сквозняк, слабый порыв ветра прикоснулся к ее платью, подхватил драпировки на стене, чуть затушил пламя свечи – будто чья-то призрачная тень коснулась ее своим крылом.
– Эрик, мне страшно… – отчаянно выговорила Кристина. – Эрик, прошу вас, если вы слышите меня… вы же меня слышите… Эрик…
… Опера жила своей жизнью. Как любое другое здание, говорящее собственным языком: голосом ветра между неплотно прилегающими камнями, шепотом и шелестом ткани – обоев ли, занавесей, скрипом и скрежетом черепицы, журчанием воды в подвале, дрожью переборок и ходом дверей. Люди не обращают внимания на эти голоса при свете дня, среди других людей. Здесь, в полном одиночестве, ночью, сердце Кристины бешено колотилось. Лишь вера, обрывки веры в то, что Эрик, Эрик, который ничего не боится, где-то рядом, удерживал ее от того, чтобы совсем потерять голову. От желания закричать, взрезать эту жуткую полутишину, убежать прочь, Кристину отделяло лишь несколько ударов сердца. И сердце не выдержало испытания.
Закрыв глаза, глотая слезы, она бросилась прочь, не в силах идти дальше, не в силах оставаться в одиночестве…

И вот теперь, в объятиях Рауля, недавние страхи растаяли… лишь одна ледяная игла оказалась прочнее этих уз. Сбиваясь, пытаясь рассказать то, что возможно лишь почувствовать, Кристина поведала обо всем.
Он ни на секунду не разжал объятий. Напротив, казалось, обнял еще крепче. Но вместо слов утешения, ожидаемых и желанных, Рауль тихо произнес:
– Скажи, Кристина, зачем ты вновь ищешь с ним встречи?

***
Эрик не проронил ни слова. Глаза Карлотты уже давно привыкли к темноте, но различала она лишь высокий темный силуэт подле себя. Еще она чувствовала на себе его взгляд, изучающий, выжидающий. Он напомнил ей хищника, никогда не нападающего без нужды. Холодными, зоркими глазами следящего за миром вовне. Пока он не представляет угрозы или интереса, хищник не станет тратить силы впустую. Но, лишь только появится опасность… ей стало страшно. В то же время, музыка, как молодое вино, еще бродила в крови, опьяняя рассудок. "Лишь бы он сказал что-нибудь", – подумала она. Но Эрик молчал.
– Может быть, вы предложите мне сесть? – наконец спросила Карлотта. – Это было бы крайне любезно с вашей стороны.
– Отчего же нет? – в его голосе прозвучала ирония, впрочем, без сарказма. – Выбирайте, что вам больше по душе. Может быть, остатки это кресла? Или вот этой кушетки? Или вы предпочитаете восточный стиль? Сожалею, но все ковры превращены в прах и пепел неосторожными гостями. Что же остается? О, драгоценная дива, боюсь, вам все же придется постоять, если вы не устали настолько, чтобы присесть прямо здесь…
– Я не устала, и я счастлива, что вы умеете говорить, – несколько задетая его тоном, отрезала Карлотта. – Одно время мне казалось, что вы – мастер эпистолярного и оперного жанров.
– А! Так вы хотите поговорить? – очень холодно спросил Эрик. – Что ж, давайте поговорим…